Кирилло-Белоезерская икона Божией Матери - подробный рассказ
 |
|
Северная Фиваида — край суровый и безмолвный, бесконечно прекрасный в своей тонкой пастельной красоте, пронизанный особым свечением земли, воды, неба, залитых лунным светом и молчанием снежных просторов, сумрачностью лесных дубрав и кристальной чистотой рек и озер.
Сюда, в эту дикую и безлюдную землю, пришел великий подвижник преподобный Кирилл. Было ему тогда уже шестьдесят лет. За плечами осталась долгая жизнь, сначала — в богатом родовом доме бояр Вельяминовых. Только в тридцать три года разрешил ему опекун окольничий Тимофей Васильевич уйти в монастырь, о чем Кузьма мечтал с малых лет, ибо был он «и любоучителен, и благовеин бе отрок зело, того ради вскоре священные письмена извык». Все свое имущество раздал Кузьма бедным и убогим. Он был пострижен в Симоновом монастыре, который возглавлял один из самых образованных людей своего времени, архимандрит (впоследствии епископ) Феодор, племянник и воспитанник преподобного Сергия Радонежского. Игумен земли Русской очень любил новопостриженного монаха Кирилла и часто беседовал с ним, когда приходил в гости в Симонов монастырь.
В тяжелых трудах протекала жизнь Кирилла в монастыре. Потомок знатного рода, он не гнушался никакой черной работы и вскоре стал настоятелем обители. Но смиренная душа его жаждала иного. Не славы, не высоких должностей хотел он «еже негде далече от мира уединиться и тамо безмолвствовати». Преподобный Кирилл ушел из Симонова вместе с другим монахом, Ферапонтом, на Белоозеро. С горы Мауры, расположенной у берега реки Шексны, увидел Кирилл то место, которое указала ему Сама Богородица. Он долго, неустанно молился и однажды в ночном бдении услышал голос: «Кирилл, уходи отсюда и иди на Белое озеро, ибо Я приготовила там тебе место, на котором ты сможешь спастись». И тогда же, разом с этим голосом, засиял яркий свет. Отворив оконце кельи, Кирилл увидел сияние, указующее на север, в сторону Белоозера. И тем голосом, словно перстом, ему было показано место, где ныне стоит Кирилло-Белозерский монастырь. Кирилл исполнился великой радости. Понял, что не отвергла Пречистая его прошения, и всю ночь удивлялся случившемуся видению и голосу, и была для него эта ночь не ночь, а «словно пресветлый день». Так написано в житии преподобного.
Вскоре Кирилл расстался с Ферапонтом, ибо «Кирилл бо тесное и жестокое хотяше, Ферапонт же пространное и гладкое». Ферапонт ушел с Сиверского озера и обосновался в восемнадцати верстах оттуда, у Бородавского озера. Кирилл же поставил крест, вырыл пещеру и стал обустраивать новое место. Было это в 1397 году. Так началась история жемчужины Русского Севера — Кирилло-Белозерского монастыря - и история чудотворной иконы Божией Матери «Одигитрии», получившей название Кирилло-Белоезерской.
Возможно, эту икону принес с собой сам преподобный Кирилл или же она была принесена для Успенского собора его сподвижниками из Симонова монастыря, которые вскоре стали стекаться к своему любимому наставнику. Но совершенно очевидно, что она была келейной иконой преподобного и перед ней молился великий подвижник, который, как и основатель Симонова монастыря святитель Феодор, глубоко чтил Пречистую. И тому много свидетельств. Из четырех переведенных святым Феодором с греческого канонов три посвящены Богородице. В послании к московскому князю Василию Дмитриевичу сам Кирилл радуется, что великий князь имеет столь сильную веру в Пречистую. А в послании к князю Андрею Дмитриевичу благодарит Господа и Его Матерь за совершенное Богом по молитвам Богородицы чудо избавления христианского рода от нашествия «иноплеменных врагов», имея в виду чудо спасения Москвы в 1395 году от нашествия Темир Аксака, явленное через древний образ Владимирской. И первую церковь в новой обители посвятил преподобный Кирилл Божией Матери, позвавшей его в путь. Храм освятили в честь Успения, в чем нельзя не увидеть связи с Москвой и кремлевским Успенским собором - главным храмом Руси.
По примеру Троицкой Сергиевой обители установил Кирилл в своем монастыре правила строгого общежития: совместный труд, общую собственность и буквально ничего личного. В кельи нельзя было приносить воду и пищу, нельзя было иметь там никаких вещей. Посторонние, то есть далекие от духовных тем, разговоры осуждались. Все совершалось в молчании, а в течение долгих молитв инокам не позволялось даже прислониться к стене, ослабляя нагрузку на ноги.
Строже всех к себе был Кирилл. Он носил ветхие, много раз чиненные одежды, отвергал предлагаемые боярами дарения, не позволял даже собирать милостыню.
В это время на Русь привозится много списков с прославленных византийских святынь. Архиепископ Дионисий Суздальский в те же годы прислал на Русь два списка «в меру и подобие» чудотворной константинопольской святыни из монастыря Идигон, митрополит Пимен — выдающуюся икону Богородицы, тоже бывшую списком прославленного в Царьграде образа; а симоновский настоятель Феодор привез список еще одной константинопольской святыни — местночтимого образа монастыря Перивлептос.
Икона из этого монастыря принадлежит к варианту «Одигитрии» — тому, который представлен в ряде византийских и русских чудотворных, например в афонской «Портаитиссе» (Иверской) и русской Тихвинской. На чудотворной константинопольской иконе «Одигитрии» (в русском варианте — Смоленской) Богородица с Младенцем изображены во фронтальных позах, демонстрирующих строгую церемониальность и торжественность, являющих Пречистую с воплощенным Предвечным Логосом во всем небесном величии и царственном великолепии. В Иверской «Одигитрии» и близких ей изводах особенно подчеркнута духовная (и душевная) связь Богоматери с Богомладенцем Христом, в обращенных друг к другу ликах Матери и Сына сквозит безмолвное общение.
Преподобный Кирилл был знатоком и ценителем Богородичных образов. Его созерцательному духу, искавшему уединенной молитвы и безмолвного общения с Господом, его мягкому душевному настрою, его великому смирению, вероятно, особенно близки были образы типа «Перивлепты». И не случайно для своего северного монастыря с главным храмом во имя Успения он заказал именно икону «Перивлепты». Московский иконописец наделил образ мягким, созерцательным выражением, тишиной безмолвной молитвы Матери перед Господом Сыном. Не удивительно, что в этом образе, созданном по заказу преподобного, словно запечатлелись молитвенная самоуглубленность и созерцательность самого святого